Глава XXI

Дўстон, танњо на ман номи Ватан гум кардаам,

Бехудам, чандон ки номи хештан гум кардаам.

О друзя, не только я забыл свою Родину,
Вне себя я, что даже потерял своё имя.

Исломиддин собирался в путь. Масъуд велел ему обратиться в соответствующие правительственные учреждения, министерство иностранных дел и посольство, получить необходимые документы, разрешение на поездку, поговорить с Киёмиддином, друзьями, готовиться к поездке.

Государства и правительства Советского Союза, преследовавшего Исломиддина, теперь не существовало. Советский Союз развалился, распался. В великом противостоянии двух великих сверхдержав Америка одержала победу. Теперь появились и условия, необходимые для возвращения Исломиддина к себе на родину.

Узнав об этом, Хамида и Одила засуетились. Согласно сложившимся у сельчан обычаям, прежде, чем отправить молодоженов домой, к родным мужа, необходимо организовать торжественное пиршество для соседей, родных и близких. А в случае с Исломиддином событие это было особое. Как-никак прошло уже четырнадцать лет, как Исломиддин признал Афганистан своей второй родиной, сменил свое имя Николай на Исломиддин. Наравне со всеми мусульманами этого края строго соблюдал все обряды, обычаи и традиции ислама. Что еще важнее, несмотря на то, что Исломиддин жил на чужбине, все же нашел здесь и свое счастье, обрел семью, детей. Теперь, когда появилась возможность вернуться к себе на родину, по его же личной просьбе Масъуд заботится о его возвращении на родину.

За два дня до поездки дочери, зятя и внуков на родину Исломиддина Киёмиддин привел домой повара, зарезал барана, сварил плов. Наряду с соседями, родственниками на пиршество были приглашены Масъуд, друзья Исломиддина. За празднично накрытым дастарханом, в теплой дружеской обстановке все собравшиеся отметили церемонию проводов Исломиддина и его семьи. В их числе был и Масъуд, прибывший на торжество со своими друзьями, соратниками, чтобы отдать Исломиддину дань уважения за верность раз и навсегда выбранному делу, которому посвятил Масъуд всю свою жизнь. За все эти годы Масъуд убедился, что, несмотря ни на какие трудности и тяжелые испытания, Исломиддин мужественно перенес все тяготы и лишения, остался верен Масъуду до конца, стал ему почти, что родным братом. Исломиддин же, в свою очередь, с первых же дней своего знакомства с Масъудом вплоть до последних дней своего пребывания в Афганистане ощущал на себе братскую поддержку, отцовскую заботу и помощь Масъуда.

Когда ушли гости, Масъуд подозвал к себе Исломиддина, усадил рядом и спросил:

- Дорогой брат, все ли документы получил?

- Да, получил, Омир Сохиб. – коротко ответил Исломиддин.

- Самолет из Кабула завтра во сколько вылетает?

- Утром, в десять часов.

- Исломиддин, сам знаешь, что у меня много работы. Надо ехать в Кабул. Видно, так суждено, что завтра, может быть, и не смогу приехать в аэропорт, чтобы проводить тебя. Давай-ка, будем прощаться здесь же! Что скажешь?

- Что я могу сказать, Омир Сохиб? – ответил Исломиддин, опустив голову. – Откровенно говоря, мне трудно расстаться с вами. Этой ночью и глаз не сомкнул. Вспоминал все былое прошлое, проведенные вместе с вами годы. Если вы, как настоящий отец, не благословите меня, век не буду спокойным за все прожитое, пережитое и будущее своей жизни. Прошу вас простить меня, если с моей стороны было что-то не так по отношению к вам! …

Исломиддин хотел еще что-то сказать, но голос его дрогнул, будто что-то застряло у него в горле. Переполненный волнением, он, похоже, готов был расплакаться. Но мужская слеза, как всегда, скупа. Он замолк, заглушив нахлынувшие, было чувства. Масъуд, положив руку на плечо Исломиддина, обратился к нему:

- Дорогой брат! Что поделаешь, видать, уж судьба твоя так распорядилась, чтобы ты оказался на нашей родине! Я по гроб жизни доволен тобой и благодарен тебе!. Все эти годы ты был мне как родной сын, ни в чем не отказывал, ни в чем не провинился, чтобы я тебя упрекал в чем-то! Спасибо тебе за все это! Я благословляю тебя, и век не забуду твою доброту!

Масъуд сделал паузу:

- Быть может, твои благородные черты тому причиной, что ты обрел здесь и семью, и своих прекрасных детей. Когда узнал, что сынишку своего ты назвал Ахмадом, очень обрадовался, что ты везешь имя моего отца и деда в Россию. Дочку, как я слышал, назвал именем своей матери?

- Омир Сохиб, мою мать зовут Катерина. Дочку назвал Катей, чтобы вдали от родины облик матери всегда был передо мной!

- Это хорошо, Исломиддин. Знаешь, что? Я тебе принес книги на память. Одна из этих книг – священный Коран, другая – «Избранное Саади». Бери эти книги с собой. Знаю, что не забудешь ущелья Поранди и Панджшер. Но и не забудь и Джангалака. Как только представится возможность, пиши письма, приезжай в гости, навести родных, друзей.

Масъуд передал книги Исломиддину и зачитал наизусть строчки из Саади:

Дар рафтани љон аз бадан гўянд њар навъе сухан,

Ман худ ба чашми хештан дидам, ки љонам меравад. …

Каждый бредить что – то, когда покидает душа тело,

Я видел глазами, как уходит мой дух.

Понял, Исломиддин, будто великий Саади специально к нашему с вами расставанию сочинил эти строки. В аэропорту города Душанбе тебя встретит Регистони и отвезет в твой дом. Наши таджикские друзья в центре города, рядом с моим домом по улице Карамова, 12, сняли дом и тебе. Пока наши друзья будут готовить тебе все  необходимые документы, ты вместе с семьей будешь жить и отдыхать там. А эти деньги от меня тебе на дорожные расходы. – Масъуд вынул из кармана бумажные банкноты и сунул их Исломиддину в карман: – До свидания, Исломиддин! Да хранит вас Оллох и подарит вам с детьми долгих лет жизни! Омин!

Сказав это, Масъуд встал, зашагал к выходу. Исломиддин вышел следом, чтобы проводить его. Он чувствовал, что от слишком большого волнения у него нет и сил, чтобы что-то сказать Масъуду. Он не думал и не гадал, что в последний раз видит своего великого друга, брата, прославленного полководца Масъуда, осчастливившего Николая Быстрова, и эти прощальные проводы  – последние проводы в жизни обоих. «На этом свете нет сердца, более величественного, нежели сердце Масъуда!» – мысленно произнес Исломиддин, и сам не понял, то ли от радости, то ли от мысли о предстоящей разлуке, что капельки слезы одна за другой потекли по его щеке, застряли в бороде. Исломиддин был тронут за живое. Да, все, что он имел теперь, это все было, благодаря Масъуду. Даже тот факт, что он остался жив, и потом много, чего достиг в последующие годы своей жизни, было благодаря великой заслуге Масъуда, подарившего Исломиддину жизнь и помогшего ему крепко встать на ноги. Исломиддин вез из Афганистана жену, детей и книги, подаренные самим Масъудом. Это и было теперь тем  богатством, которое вез с собой на родину. Начиная с этой минуты, он осознал себя полноправным человеком на этой земле. Вытерев краешком платка слезы, Исломиддин поднял голову, направил взор в сторону яркого солнца. Ему показалось, что и солнце радуется вместе с ним. Исломиддина переполняло высшее чувство восторга. …

*    *    *

С того дня, когда старушка Хадичамох рассказывала Масъуду сказки, казалось, прошла целая человеческая жизнь. Последние дни двадцатого столетия близились к концу, и население городка Усть-Каменогорск Краснодарского края Российской Федерации, где жили родители Николая, готовилось отмечать Новый год по христианскому календарю.

После того, как Николай уехал на службу в армию, дома у него остались больной старик-отец и сестра Валентина, взявшая на себя все заботы по уходу за больным отцом и хозяйством.

Под вечер, когда еще сумерки не успели сгуститься, по деревне прошел слух, будто сын дяди Василия Николай живой здоровый вернулся из Афганистана домой.

- Как это вернулся, когда мы вот этими самыми руками вырыли ему могилу, положили в гроб и похоронили? Что, он ожил что ли? – недоуменно спрашивал сосед Василия, дед Петр. – Господи, сколько лет прошло с тех пор, а? По-моему, со времени гибели Николая прошло четырнадцать или шестнадцать лет, а они твердят, что вернулся живой и здоровый! Пойду, посмотрю, правда ли это?

- Ей богу! Николай живой и здоровый! Вернулся! – воскликнула Наташа, продолжая рассказывать. – Сама своими глазами видела его! Как вот вас вижу! Если не верите, сходите к ним сами!

- Николая видела? – спросила Наташа у его одноклассницы Веры, с которой все трое учились в одном классе.

- Врешь! – возмутилась, было, Вера.

- Ей богу! Сама с ним встретилась. – волнуясь, тараторила Наташа. – Он живой здоровый! Вернулся вместе с женой и детьми! Писаный красавец, каких не сыскать! Смотришь и не насмотришься!

- О, боже! Что за чудеса такие? Сколько лет прошло с тех пор, и на тебе радость! – удивленно, как бы мысли вслух проговорила Вера.

- Мне кажется, будто и полвека прошло. Мы с тобой тогда были совсем молоденькими, а теперь вот как постарели. Хорошо помню: Когда мы с тобой учились в школе, обе были влюблены в него! А как я ревновала к тебе!? Аж ненавидела тебя!..

- Помню, Вера! Но он не достался ни тебе и ни мне! Хотя я до сих пор испытываю к нему какую-то привязанность! Аж сердце щемит, когда вспоминаю его! Из-за большой любви к нему даже сыночка назвала Николаем.

- Действительно, ты была влюблена в него. Я тоже любила Николая. Ты знала это, но я, в отличие от тебя, не была с ним как Ромео и Джульетта. Видела, что ты отобрала его у меня, я выкинула из сердца и любовь свою к нему, нашла себе достойного молодца. Слава богу, живу хорошо. А не так, как ты, чтобы всю жизнь только и думать о нем!

- Я, Верка, ошиблась в жизни-то! Откуда мне было знать, что Николай живой и здоровый? Как-никак, четырнадцать лет прошло с тех пор, когда привезли гроб с его телом. Вместе с Екатериной Андреевной и дядей Василием все были в трауре. Ты же сама видела, Вера, каким горем я была объята тогда! Будь проклята эта война! Она сгубила мою любовь, мою молодость! После его похорон, еще шесть лет жила надеждой какой-то. Но от него больше не было никаких вестей. Сказала себе, что если буду так терзаться, и жизнь моя вся будет загублена. Вышла замуж. Если бы знала, что жив, ждала бы! Я, несчастная, не знала, что на свете бывают и такие случаи! Теперь с кем поделиться этим горем, кому рассказать об этой своей печали, сама не знаю! Прошлое не вернешь, Наташа! Приходи вечером, пойдем проведать его. Будем вспоминать молодость, любовь свою. Ну, как, придешь?

- Не знаю, Вера. Какая же польза от того, что я пойду туда?

- Приходи, подруженька! Заодно и Николая увидим, и Новый год вместе будем встречать!

- Ладно, Вера, приду! Сердце разорвется на части, если не приду и не увижу его! Приду, чтобы увидеть свою любовь, свою молодость!

Вместе с односельчанами в дом дяди Василия пришли и одноклассники Николая. Вера и Наташа тоже были с ними. Обе подружки пришли в нарядных платьях, чтобы еще раз вспомнить былые годы молодости.

Вечерний сумрак еще не успел опуститься на деревню, как молодые вырубили в ближайшем лесочке ветку ели, принесли домой, установили на стол, нарядили новогодними игрушками, и новогодняя елка заиграла всеми красками радуги.

В доме дяди Василия обстановка была праздничная. Гармонист Анатолий, успевший изрядно попить и опьянеть, напевал свои народные песни, мелодии, будто специально приглашал всех в дом дяди Василия, чтобы присоединились к общей радости всей родни Николая. Видно было, что возвращение Николая к своим родным было праздником не только для семьи Быстровых, но и всей деревни.

И это было неслучайно. Четырнадцать лет назад, когда Николай числился на службе в  рядах Ограниченного контингента советских войск в Демократической Республике Афганистан, в дом дяди Василия привезли цинковый гроб. Дескать, ваш сын Николай Быстров, выполняя свой интернациональный долг по защите завоеваний апрельской революции Афганистана, в одном из боев пал смертью героя. Офицер и сопровождавшие его два солдата категорически запретили открыть крышку гроба. Мол, тело Николая было найдено спустя месяц после боя и возможно оно обезображено, что может негативно подействовать на психику.

Действительно, когда родители припали к гробу, Наташа заметила, как из щели в гробу выползали черви и прилипли к галошам тети Екатерины. Тут же Наташа собрала этих червей на ладонь, отнесла в огород и закопала там. Когда она вернулась, заметила, и ужаснулась увиденной картиной: Теперь по платью тети Екатерины ползало огромное множество этих червей. Наташа обняла ее, показала всем собравшимся этих червей и обратилась к тете Катерине:

- Тетя Катерина! Отойди от гроба! Черви прилипли к тебе! Боюсь, чтобы и тебя не сожрали! Смотри, еще несколько червей прилипли к твоему платью! Давай, отойдем!

Но мать никак не хотела отходить от гроба сына, обняв, целовала цинковый ящик, рыдала, не слышала слов Наташи.

С того страшного дня прошло ни много, ни мало, четырнадцать лет. И суждено было случиться такому, что, спустя долгие годы, Николай вернулся домой живым и здоровым. Правда, от того Николая, молодого, красивого парня не осталось и следа. Седина на висках и в бороде, худой, выглядел намного старше своих лет. Но, несмотря на все изменения, он был живой и здоровый, и это для всех его родных было главным.

Посмотреть на Николая пришла вся деревня. Все радовались такому стечению обстоятельств. Пиршество было в разгаре. Танцы и песни, веселье царило в тот вечер в доме Быстровых. Деревня вся вместе с этой семьей отмечала наступление нового года.

Когда сестра Валентина и красавица Наташа пригласили его на хоровод вокруг елки, он выдумал какую-то причину и отказал им, чем они были удивлены. Они поначалу подумали, что смерть матери так огорчила Николая, и он не желает радоваться. Мужики-сверстники Николая все были пьяные и кружили в радостном хороводе, тянули и Николая присоединиться к ним, предлагали выпить по рюмочке с ними. Но Николай был непоколебим. Несмотря на все уговоры и красивые тосты, он и не дотрагивался до стакана со спиртным.

Никто из собравшихся не знал, что Николай принял другую веру, стал мусульманином и теперь строго соблюдает все каноны ислама. Не знали и того, что у него теперь имя другое – Исломиддин. За все годы пребывания в Афганистане никто ни разу не обращался к нему по имени Николай. Все звали его Исломиддином. И с этим именем, как близкий соратник прославленного Масъуда он прославился на весь Афганистан. Исломиддин тогда не ставил уже разницы между нациями и народностями. Понятие «мусульманин» для него было превыше всего. Хотя и не забыл он своего языка, своих христианских обычаев и традиций, праздников, но вовсе и не соблюдал их. У него на устах всегда и была одна фраза: «Ло илохо иллалоху Мухаммада Расулуллох». Война повороты судьбы сделали его истинным мусульманином. И сейчас никто из односельчан не знал всего этого, и обращались к нему, как Николай, хотя слышать это имя ему уже не хотелось.

Еще днем, когда уже прошло время намаза, он, с четками в руке и молитвенным ковриком на плече, хотел, было отойти куда-нибудь подальше от веселья и совершить свой намаз. Как-никак он пропустил уже послеполуденный и сумеречный намаз. Приближалось время вечернего намаза. Он считал, что, не совершив намаз, он не сможет спокойно лечь спать, ибо который год, как ни разу не пропускал время намаза. Не найдя удобного места и у себя дома, он смирился с мыслю, что вынужден пропустить сегодня этот важный обряд ислама и тайком от всех направился к деревенскому кладбищу. У Николая и сейчас не было особого желания пойти на кладбище. Но после того, как приехал в деревню и узнал от сестры и отца о смерти матери, в глазах его все померкло. Ему сказали, что после того, как привезли гроб с его телом, все эти годы о Николае не было ни слуху, ни духу. Даже его земляки-сослуживцы Валерий и Виктор, отслужившие армию и вернувшиеся домой, не знали и не ведали о том, что Николай попал в плен. Они тоже думали, что Николай пропал без вести и возможно убит.

По прошествии стольких лет с этой мыслью смирилась и мать Николая. И когда Советские войска были выведены из Афганистана, затем развалился и Советский Союз, мать получила от сына первое письмо. Она узнала почерк сына и поняла, что все эти годы ее обманывали со смертью сына. Все письма Николая до этого времени перехватывали и сохраняли сотрудники Комитета государственной безопасности. И эти письма никак не доходили до матери Николая. Она теперь однозначно знала, что ее Николай жив, здоров и находится в Афганистане. Измотанное за все эти годы сердце матери не выдержало такого удара. Она покинула этот мир, так и не увидев своего дорогого Николая.

Опечаленный этой горькой вестью, Николай припал на колени перед кроватью больного отца, припал головой к его груди и обнял его немощное старческое тело. Отец спокойно гладил лишь волосы сына, успокаивал его. Чувства, накопившиеся за все эти годы, видимо, пробудились по-особому, что нахлынули разом. Николай не в силах был сдержать их, и разразился громким рыданием. Не выдержал этого и отец Николая. Родные чувства двух родных людей излились в горьком рыдании.

- Николай, родненький ты мой! Своим рыданием ты мне сердце искорежил!.. – едва слышно проговорил дед Василий, продолжая гладить голову сына. – Если бы мать была жива, она вынесла бы все это горе. Будь я проклят, сынок! Видимо, это жестокая судьба насмеялась над нами!

Старик немного замолчал, затем вновь продолжил:

- Нет, нет, Николай! Повинна во всем этом не судьба, а люди! Это они из-за своих корыстных целей, ради карьеры и высоких должностей позарились на чужие земли и ввергли всех вас в эту бойню! Сколько они народу убили-то? Сколько домов, сел, городов сожгли, сровняли с землей? Одному Богу все это известно!

Не хватало фашизма, принесшего в годы войны много горя нам. До сих пор под сердцем ношу тот страшный осколок. Он и сведет мен в могилу. Этого не хватало, так придумали ввести войска в Афганистан. Вновь кровопролитие, убийства! Господи, что это за жизнь такая у нас? Ты, Николай, ни в чем не виноват. Это они, руководители, политики виноваты. Они считают себя вершителями наших судеб! ..Узнав о возвращении Николая, на торжества пришел и поп местной церквушки. Поздравив Василия с этим событием, поцеловал крест на груди и сказал:

- Ты, дорогой Василий, самый счастливый на земле православный! Иисус Христос и Всевышний в этот праздничный день неслучайно привнесли в твой дом это радостное событие! Поздравляю тебя!

- И вам того же желаю, святой отец! – поблагодарил его Василий. Видно было, что хозяин очень доволен гостем. – Проходите, пожалуйста, будьте моим дорогим гостем! Пожалуйста, садитесь за стол, угощайтесь! – привстав, сказал дядя Василий, указывая на празднично накрытый стол. – Слава Богу, узнав о возвращении моего Николая, соседи пожаловали ко мне с гостинцами! Как говорится, чем богаты, тем и рады! Угощайтесь, пожалуйста! Вы, правы, святой отец! Не знаю, сколько еще осталось мне жить, господь Бог на старости лет осчастливил меня! Единственный сын с женой и внуками вернулся ко мне. Жаль, что всего этого не суждено было увидеть моей дорогой Катеринушке! Царствие ей небесное! Да пусть земля будет ей пухом! Если бы дожила до этих дней, как счастлива была бы! Эх, сколько горевала-то, когда привезли гроб сына!..

Знаете, до сих пор помню те мгновения, когда она, несколько лет спустя, получила от Николая первое письмо с фотографией. Дрожащими руками подвела письмо к глазам, по слогам прочитала каждое слово, узнала, что ее Николай жив!.. Затем поднесла фотографию к глазам, прильнула к ней губами и, лишь вздохнув «Ах!..», упала к моим ногам. Быстро поднял ее и увидел тоненькую струйку крови, вытекшей изо рта и носа. Понял, сердце моей бедной старухи не выдержало переполненного чувства радости!.. Бедненькая!.. Умерла на моих руках!.. Ей не суждено было увидеть своего живого сына!.. Стойко выдержала удар судьбы, не умерла от горя, когда привезли гроб с телом сына!.. А спустя годы, узнав, что Николай жив, не смогла вынести переполнившего  сердце чувства радости!.. Вот как Всевышний распоряжается судьбами нашими!.. Эх!.. Если бы была жива, увидела бы сына, невестку, внуков своими глазами!.. Вот была бы радость, а! ..

- А это чья фотография? – спросил поп, увидев приклеенную к стене цветную фотографию бородатого мужчину с широким лбом.

- Это фотография Героя Афганистана Ахмадшаха Масуда. Это он там, в Афганистане, все эти годы содержал моего Николая. Николай сам привез его фотографию!..

- Я про Масуда слыхал, но видеть его не приходилось. Видно, что благородный и мужественный человек. Но будет лучше, если вместо его фотографии на стену повесите икону! – сказал поп.

- Святой отец, не знаю, как и быть, – смущаясь чего-то, сказал дядя Василий. – Николай говорит, что он большой должник Масуда. Сейчас для Николая самое дорогое – этот снимок. Он говорит, что Масуд подарил ему вторую жизнь! Как только пришел домой, первым делом сказал это и прикрепил фотографию к стене, над моей головой. У меня и сил не было возражать!

- Ладно, то, что повесил фотографию, греховного ничего нет!  – вынужденный смириться с этим фактом, сказал поп. – Но у православного христианина дома должна быть и икона. Поскольку мы с вами таковыми я вляемся, перед нашим взором всегда должен быть лик святых. Из церкви пришлю тебе икону. Господи, прости нас грешных! Как это так, что у живого православного христианина нет в доме ни одной иконы? Что это за жизнь такая?

Когда поп вышел из дому, увидел, как при свете фонарей на столбах веселится, танцует и поет молодежь. Поп хотел, было увидеть Николая, встретиться и поговорить с ним. Но, не найдя Николая среди пьяной беснующейся  молодежи, он направился к церкви. К прибытию попа не проявил интереса и сам Николай. Он в это время был уже далеко от места торжества. Несмотря на ночную темь и холод, Николай направился к деревенскому кладбищу. В эти минуты в его сознании будто совершалась какая-то психологическая революция, с которой он ничего не мог поделать. Ясно было, что он вовсе не считал себя причастным к происходящим торжествам. Будто это все организовано было ради какого-то другого события. Он в какой-то мере был даже против такого пышного и помпезного торжества. О бушующих в его мозгу чувствах нетрудно было и догадаться, если хорошо присмотреться к нему. Но никому на радостях не пришло и в голову, что с Николаем. Весь замкнутый, ушедший в себя, он и словом не обмолвился ни с кем об этих самых своих чувствах. По дороге к кладбищу он вывел для себя, что вся эта суета, хлопоты, связанные с его возвращением и празднованием наступающего нового года, для односельчан лишь повод, чтобы еще раз выпить до упаду, радоваться, веселиться, согнать с себя тоску, однообразие скучной жизни. А ему, Николаю, все это казалось теперь неинтересным, излишним.

Никто и ведать не ведал, что за все эти годы Николай стал совершенно другим человеком. Будучи на чужбине, в Афганистане, живя с моджахедами ущелья Поранди, он научился свободно владеть языком дари, фарси-арабским языком, и все свое свободное время посвящал чтению Чоркитоба (четверокнижица) и Корана, соблюдал традиции и обряды ислама.

…Размышляя, по колено погружаясь в рыхлый снег, Николай шел к кладбищу. Вскоре, найдя тропинку, вышел из деревни. Было уже темно и холодно, но Николай не чувствовал всего этого,  он шел и шел. Двигаясь по широкому полю, вспомнил, что некогда и по этой вот пашне водил свой трактор ДТ-75. Память на какие-то мгновения пыталась вернуть его в былые годы молодости. Но горькая правда действительности брала свое. Он шел проведать, припасть к  могиле самого близкого и дорогого человека на земле – матери. И тут же его осенила и другая мысль: он шел проведать и свою могилу. Пока жив, своими глазами сможет увидеть и свою могилу. Может ли быть страшнее трагедии, чем эта? …

«О, Оллох, всемогущий и милосердный – мысленно пронеслось в голове Исломиддина, когда он вплотную приблизился к калитке кладбища. – Дай мне силы, чтобы смог подойти к могиле матери и увидеть свою могилу! Ясно, что в этом гробу лежу не я. Тогда кто? Русский, украинец, таджик, татарин? Кто? Кем бы он ни был, в любом случае – человеческое дитя. С того времени не так уж много и прошло. Из нашей деревни призвали троих: меня, Валерия и Виктора. А из других мест как? За десять лет войны многие не вернулись домой. Много было убитых советских солдат в Соланге, Багроме, Мазори Шарифе, Кабуле, Панджшере, по всему Афганистану. О многих других погибших до сих пор нет никаких вестей. …» Охваченный этими мыслями, Исломиддин открыл железную калитку. Лязг железа вернул его в мир реальный. Каркая, вороны, сидевшие на ветке, улетели прочь. Свет, падавший от висящих на железных стойках лампочек, тускло освещал кладбище. Хотя и двадцать лет почти прошло с тех пор, как Исломиддин бывал здесь, он прекрасно помнил, где похоронены члены семейства Быстровых. Пройдя по тропинке вглубь кладбища, Исломиддин нашел-таки могилы деда и бабушки и понял, что и могила матери может быть где-то рядом. Интуиция не подвела. Он сразу нашел ее. Рукой очистил от снега надгробную плиту. При слабом свете, со снимка, смотрели на Николая ласковые материнские глаза, будто ожидавшие сына. Именно такой и помнил Николай свою ласковую добродушную мать, всю свою жизнь посвятившую Николаю, мыслям о нем.

«Быстрова Екатерина Андреевна (1941 – 1990)» – Николай прочел надпись, присел на колени, прямо на снег. Замерзшими от холода руками погладил снимок матери и невольно прильнул губами к холодному мраморному надгробию, поцеловал мать в щечку. Хотел, было оторваться от камня, как почувствовал острую боль на губах. При поцелуе и не заметил, как от сильного холода губы прилипли к камню. Капельки крови потекли по губам.

Исломиддин не плакал. Где-то в груди у него что-то заклокотало. Он понял, что от горя захлебывается в рыдании. Жалостные чувства настолько были велики, что и рыданиям не давали выхода, чтобы выплеснуться разом. Он весь дрожал. …

Николай вспомнил слова сестры Валентины, писавшей, что и могила Николая рядом с могилой матери. Привстав, он с трудом сделал несколько шагов вправо от могилы матери и остановился напротив другой могилы. У этой могилы тоже было мраморное надгробие. Замерзшие от холода руки уже и боли не чувствовали. Николай понял, что если не потереть руки, они могут замерзнуть. Взяв горстку снега, начал быстро тереть ей руки, чтобы почувствовать боль. Вскоре тепло прошло и по жилам. Почистив от снега фотографию на плите, Николай увидел на ней самого себя. А внизу было выведено: «Быстров Николай (1961 – 1984)». Вглядываясь в снимок и надпись, Николай не знал, как воспринимать все это, реагировать. Вмиг пролетел перед его взором весь афганский период его жизни. И пришел к выводу, что в жизни бывает всякое. Возможно все, даже и такие парадоксы. После долгих раздумий он вновь отошел к могиле матери. Присел было на колени, как в это мгновение закружилась голова. Отчего-то ему стало плохо. Уши чем-то заложило. В ушах свистело. Подумал: Чтобы не упасть, ему надо подняться. Но не смог. Оттолкнувшись обеими руками об землю, еле встал и сделал несколько шагов назад, прислонившись к стволу дерева. Хотел было глубоко вдохнуть воздуха. И в это мгновение почувствовал, как сильно бьется в груди сердце, будто он слышит его биение. Перебирая в памяти все былое, понял, что до сего дня такого с ним не случалось. Обычно в такие нелегкие для себя минуты Николай вспоминал самые дорогие мгновения своей жизни. Отчего-то сейчас в его мозгу быстро начал раздаваться гул двигателей боевых самолетов СУ-16, некогда пролетавших над Багромом и Панджшером Афганистана, обстреливавших кишлаки ущелий Поранди и Панджшер. Следом за ними в воздух поднялись вертолеты МИ-6, МИ-8, потом заработали установки залпового огня «Град». И раздались яростные крики женщин, детей, стариков, оказавшихся в зоне обстрела. Затем перед его взором возникали образы обезображенных трупов, безногих и безруких раненых, разбросанных повсюду. Николай обхватил руками голову. «Ло хавла вало куввата, иллоху биллохил вали ал Азим» – несколько раз повторил Николай эту фразу, и ему постепенно стало легко. Сердце начало успокоиться, лицо стало свежее, настроение начало приподниматься. Протянув руку, снял с ветки горстку снега и начал потереть ею лицо. Видя, что кризис миновал, Николай отошел от дерева, направился к выходу. Оглянулся. Все вокруг было тихо. Закрыв за собой железную калитку, Николай осмотрелся, чтобы найти тропинку, ведущую в деревню. Из деревни по-прежнему доносились звуки пения. Николай понял, что и свист в ушах тоже прошел, слух полностью восстановился. И вдруг ему стало не по себе от мысли, что как жену Одилу, так и детей его Катю, Ахмада и Акбара, здесь никто, кроме самого Николая не знает. Им там, в деревне, больше не на кого опереться. Заметив, что Николая нет дома, наверное, они пошли искать его.

Выйдя на пригорок, Николай совершил омовение, расстелил свой молитвенный коврик, приступил к совершению намаза. Повернувшись лицом к Каабе, Исломиддин громко зачитал «Азон». Далеко над снежным полем разнесся призыв правоверного мусульманина, возвещающего о начале священного для всех верующих мусульман обряда. Это был первый азон Исломиддина на земле его отцов и дедов, в этом крае, в ночную темь, накануне конца двадцатого, начала двадцать первого столетия по христианскому летоисчислению. …